ЮРИДИЧЕСКИЕ ОБЗОРЫ

Часть 2.

Собственно свое не непознаваемо. Но попытки вычислить, сформулировать уводят от него. Для человека-технолога, покорителя земли и вселенной, путь к собственно своему труднее чем изучение галактик, облеты планет или приобретение миллиардного состояния. Великий гэтсби в романе фитцджеральда приобрел собственность на любой взгляд громадную, не сделав шага к своему. Все собирается вокруг перепада (inter-esse) между своим и своим, собственным и собственным. Или снова в который раз все мое просто потому что не твое, или наконец впервые оно собственно свое, захватившее всего меня. Только кажется будто можно "поставить проблему собственности" и добиться ее решения. Даже для успеха такой сомнительной по своей ценности операции как лексическое определение собственности в академическом дискурсе приходится сначала препарировать понятие, абстрагируясь от настоящего в собственном и от родного в своем.

Надежным ориентиром собственности оказывается в конечном счете только мир. Эта захватывающая цель всякого захвата с самого начала влечет чертами близкого, интимного, согласного. Мир принимается с большей готовностью чем окружающие условия, коллектив, семья. Когда розанов говорит о "центре мирового умиления", он слышит связь, которая только кажется прихотливой. В истории слова мир родствен милому. Он прежде всего свой, т. Е. Родной. Свое-собственное-особое, интимно влекущее выносит к роду и народу, к рождаемому в детях и в творчестве. Свободна не юридическая или физическая личность, а собственность в мире. Широта пейзажа, в котором мы здесь оказываемся, входит, редко замечаемая, во всякое обсуждение собственности.

Свое постепенно вбирает в себя сначала ближайшее, т. Е. Родной мир, потом государство, наконец гражданское общество, семью, соседей. Все эти величины втянуты в проблематику собственности. Современные реформы в россии представляют собой снова попытку на ощупь разобраться во всем этом. Как уже замечалось, беда не в плохой продуманности политики, а в том что собственное свое никогда не может быть более ясно чем мир. Свое как источник питания не открыто сознанию.

Отсюда жесткость, неинтеллектуальность борьбы за собственность. Собственное свое в нас же самих оказывается нам неприступно. Знание себя удел богов (платон). Сейчас в нашей стране, где по всеобщему ощущению все похожее на собственность уже разобрано, до сих пор неизвестно, кто собственно чем владеет. Это неизвестность не секрета, как если бы новые властители затаились, а принципиальная невозможность знать, кто что по-настоящему взял. Так в 1918 году, когда всем стало ясно, что почти вся собственность освобождена или наоборот захвачена, осталось неизвестно, что с ней собственно произошло. И если теперь вокруг собственности жутко и могут убить, то вовсе не потому что уверенный капиталист взял владение в свои руки и встал на его решительную защиту, а как раз наоборот, все спуталось, и разборки неизбежно наступают там, где упущен разбор.

В последнем горизонте свое собственное есть мир. Мы можем иметь его только как тему. На вопрос, кто собственно мы сами и где наше место, отвечает только наша способность думать. Отрезвление от слепого захвата собственности неминуемо возвратит в школу софии, ее мудрой хватки. Никаких шансов уловить какое-то свое до порога этой школы, куда поступают на всю жизнь, ни у кого нет. Общество не встраивается как популяция бактерий в окружающую среду, выбирая в ней себе нишу; мир в значении общества берет на себя целое как проблему. О целом человек знает не больше чем о мире. Наука незнания, умение оставить мир в его покое требуются искусством жизни.

Здоровая бессознательность так же необходима для общества, как для телесного здоровья организма необходимо, чтобы мозг не сознавал, как работают внутренние органы.

Школа софии другое чем наведение порядка.

Тяга к своему собственному не ведет плавным образом к ладу и обустройству. Самая жестокая война начинается между родными вокруг родного. Прояснение собственности повертывается к человеку лицом апокалипсиса. В христианском понимании божий суд открывает суровую, но спасительную правду о человеке. Когда за дело апокалипсиса берутся люди, суровость суда как правило обеспечена, но до торжества правды дело дойти по названным причинам не может. Мировая история в любом случае окажется всеобщим судом (гегель), вся разница в том, окажется ли судящая инстанция способна видеть человека. Для жестокости внутри коллектива, разбирающегося с собственностью, не требуется чтобы люди знали, у кого собственность и в чем она заключается; наоборот, достаточно того, чтобы в этом вопросе оставалась тревожная неясность.

Дает ли разбор, подобный нашему, мягко обойти апокалипсис, устроенный человеком? можно ли в принципе успеть разобрать то, для чего иначе потребуется разборка? попытка понимания перемещает нас все в новые и новые пространства, освоиться в которых нелегко. Совершенно ясно одно: если с собственностью вообще имеет смысл иметь дело, то только на пути терпеливого осмысления своего, родного (родового) как добра (имущества и блага) и мира как интимно близкого.

3. Свобода собственности.

В марксовой идее отмены государства слышен плохо усвоенный гегелевский урок. Учитель оказался радикальнее ученика. Гегель не требовал отмены и отмирания государства потому, что уже пошел дальше порога, у которого остановился потом маркс. Спокойное принятие гегелем государства, притом конкретно существующего, имело оборотной стороной снятие его. Наоборот, критика всякого института, вкладывая в него внимание, силы и средства, служит его реставрации. Для гегеля единственный путь, достойный усилий, ведет к осмыслению свободы. Мысль у гегеля есть вступление во все как свое.

"Внутренняя собственность духа" есть "владение телом и духом, достигаемое образованием, учебой, привыканием и т. Д." Мое тело делается моим через волю; не освоенное ею, оно останется чужим. Углублению в свое противостоит отчуждение. Российский опыт социалистического семидесятилетия следовал марксовой программе снятия отчуждения через обобществление собственности. Оптимизм маркса питался мыслью гегеля, что разумная воля возвращает всякую вещь ее собственной самости. Права свободной разумной воли велики. Она лучше вещей знает в чем их назначение.

Свобода исключает уравнивание собственности как в сторону лишения ее, так и в сторону обязательного наделения ею. Вручение собственности тому, кто от нее отказался, означает стеснение свободы. Социалистическое обобществление в россии было откатом даже от марксистской теории. Оно навязывало всем такие виды собственности, как гарантированное рабочее место. Лагерь, жестко обязывая иметь собственность - кружку, ватник, работоспособное тело - по существу под угрозой смерти, стеснял этой обязательной собственностью едва ли меньше чем лишением традиционных форм владения. Навязывание приватизационных чеков каждому жителю страны представляло такое вторжение в личное право, какого маркс не допустил бы.

Конечное обоснование собственности по гегелю происходит через возвращение вещи ее своему, собственному существу. Растрачивание вещи плохо не само по себе, а потому что противно ее назначению. Только осуществление вещи дает бесспорные права на нее. Поле есть поле постольку, поскольку его возделывают. Кто правильно обращается с ним, тот его собственник. Пустой абстракцией будет голое юридическое владение им. Если вся полнота применения вещи моя, то вещь проникнута моей разумной волей. После этого пуста заявка, что в каком-то другом смысле по документам принадлежит другому. Собственность, всегда и полностью отделенная от пользования, была бы не только бесполезна, но уже и не была бы собственностью.

Широко понимая допущение старого юстиниановского имущественного права, что практическое пользование может превращаться в юридическое владение, гегель решительно вводит свободу собственности, freiheit des eigentums, как норму. Когда маркс объявил, что орудия производства принадлежат своим пользователям, завод рабочему, поле крестьянину, то было попыткой реализации гегелевского пророчества из 62 гегелевской "философии права": около полутора тысяч лет назад благодаря христианству начала утверждаться свобода лица и сделалась, хотя и у незначительной части человеческого рода, всеобщим принципом. Что же касается свободы собственности, то она, можно сказать, лишь со вчерашнего дня получила кое-какое признание в качестве принципа. Это может служить примером из всемирной истории, который свидетельствует о том, какой долгий срок нужен духу, чтобы продвинуться в своем самосознании, и который может быть противопоставлен нетерпению мнения.

Юридический владелец без освоения вещи пустой господин, leerer herr, а настоящий по праву свободы собственности тот, кто возвращает ее ей.

У маркса принцип свободы собственности затемнен и спутан введением общественной собственности, т. Е. Нового правового и властного аппарата. Не отягощенный механизмами внедрения в жизнь, гегелевский принцип готов ждать, когда настроение людей проникнется привычкой видеть собственника только в том, кто помогает вещи вернуться к себе. Марксисты россии не осмелились настаивать на тщательном прочтении социалистическим правительством и народом даже маркса, не говоря уже о гегеле. Из-за несостоятельности однобокого марксизма страна метнулась сейчас в обратную сторону от направления, предсказанного гегелем и осуществляющегося сейчас в социально-рыночном хозяйстве запада.

Гегель советовал набраться терпения и пройти мимо шатания мнений. Можно быть уверенным, что перед лицом свободы ничто не имеет значения. В мире нет ничего выше права, основа его - пребывание божественного у самого себя, свобода; все, что есть, есть самосознание духа у себя.

Ключевым в гегелевской "философии права" надо считать 65, где вводится тема отчуждения, овнешнения. Мы готовы к тому, что в вопросе о собственности будут осложнения. Мы легко понимаем, что высокое, "священное" право собственности остается "очень подчиненным, оно может и должно нарушаться", уступая правам народа и государства. И все же мы вздрагиваем от неожиданности, когда вслед за определением "настоящего отчуждения" - оно есть "объявление воли, что я уже не буду больше рассматривать вещь как мою", - читаем следующее: "отчуждение есть истинный захват владения".

Отказ от владения однако следует из принципа свободы собственности. Вещь принадлежит тому, кто возвращает ей ее саму, обращаясь с ней по ее истине. Истина вещи может включать и ее свободу от меня. Тогда я делаю ее своей тем, что уважаю ее самостоятельность.

Когда вещи превращаются в товар, все их разнообразие оценивается одной мерой, деньгами. В способности свести вещь к универсальной ценности дух празднует свое огромное достижение. Деньги "самое осмысленное владение, достойное идеи человека". "Чтобы у какого-то народа были деньги, он должен достичь высокого уровня образования". Деньги более умная форма собственности чем товар; они отпирают целый мир вещей. Такое расставание с натурой более разумно чем мануальный захват.

Следующим шагом на этом пути я отчуждаюсь от денег! отлепляюсь от них, как я отцепился от вещественной натуры. Какая собственность остается моей после нового отчуждения? я возвращаюсь к интимной собственности духа. Критерий этой новой собственности - недействие срока давности. Если я очень долго, десятилетиями не мог говорить свободно, потому что другие отняли у меня право сказать себя, то это не значит что по давности лет то право ушло от меня навсегда. Речь собственное из собственного; в таких вещах, говорит гегель, отчуждение невозможно.

Или все-таки возможно? забыто авторство эпоса. За давностью тысячелетий обезличились достижения архаической генетики. Забыто, кто и как создал мир. Похоже таким образом, что отчуждено может быть в конечном счете все. Разумная воля отдает себя родному, которое растет в ней через нее. Не имея права увести себя из жизни, она не спорит с правом государства брать ее себе.

Государство есть "действительная сила" личности, через преданность отчуждающая личность от нее самой. "Внутренняя собственность духа" в конечном счете не моя. Государство имеет на нее больше прав чем я. Собственность как принадлежность кому-то тает, остается только собственность как суть. Растет тяга к такой самоотдаче, "когда человек лучше унизит себя до раба и до полной зависимости, лишь бы только уйти от мучения пустоты и отрицательности", преследующих одинокого субъекта. Как вьющееся растение падает без опоры, так право должно "обвиваться вокруг некоего в себе и для себя прочного дерева". В предельном отчуждении о собственности бессмысленно спрашивать чья она. Она своя.

Государство есть действительность нравственной идеи, абсолютная недвижимая самоцель, в которой свобода приходит к своему высшему праву, так что эта конечная цель обладает высшим правом против одиночек, чей высший долг - быть членами государства.

Свободолюбивая личность не должна здесь спешить возмущаться. Гегель сейчас отдаст ей то, чего она требует: он скажет, что в гражданском обществе, в коллективе "интерес отдельных людей как таковых есть высшая цель". Именно так, только с подстановкой государства на место общества, сказано в нашей конституции. Создатели ее не успели подумать о разнице между коллективом и народом. Общество есть собрание людей, которые могут договориться между собой и выбрать себе руководство. Я обязан поставить себя выше этого собрания и этого руководства и не подчиниться ему, если оно не право. Эта моя обязанность основана на том, что и я и общество с его правительством в данном поколении, все мы принадлежим истории народа и замыслу государства. На беду законодателям, забывшим, что народом правит не обязательно что-то понятное каждому, об этом догадываются те, чье беззаконие конституция призвана остановить.

Никакому обществу, даже самому большому, не гарантирована верность своей правде. Это значит, что в начале политики стоит черновая работа разбора завалов. Ничего страшного. Всякую свалку можно со временем разобрать. Больше грязи всегда вокруг главного. Между своим и своим, собственным и собственным, родом-обобщением и родом родным, между толпой и государством различить в конечном счете удастся, тем более что для нас нет ничего важнее. "Государство в качестве духа народа, проникающий все его отношения закон", существует и заставит к себе прислушаться. Придется по-новому услышать эти слова: дух как воздух, народ как мир.

Принцип свободы собственности, признаваемый или нет, так или иначе осуществляет себя явочным порядком. Против юридической собственности в военное и революционное время допускаются жесткие меры. Долгосрочно более эффективны идеологические меры в виде признания захвата собственности безнравственным, нецивилизованным, некультурным, воровством (прудон).

Подспудная работа свободы собственности дает о себе знать в легкости расставания с ней.

Если в россии частная собственность так легко, почти без сопротивления, была сметена вихрем социалистических страстей, то только потому, что слишком слаба была вера в правду частной собственности, и сами ограбляемые собственники, негодуя на грабителей по личным мотивам, в глубине души не верили в свое право, не сознавали его священности, не чувствовали своей обязанности его защищать, более того, втайне были убеждены в нравственной справедливости последних целей социалистов. Требование, чтобы мое оставалось при мне, никоим образом не может претендовать именно на абсолютную нравственную авторитетность.

Нет причин, почему в третьем тысячелетии настроение здесь заметно изменится. Отказом признать нашей действительной историей то, что с нами произошло и происходит, мы готовим себя к новым переменам, которым будет трудно не стать такими же резкими как те, с какими мы согласились. Что на новом повороте мало что останется от того, что теперь называют приватизацией, не исключено. Как в случае с построением социализма в одной отдельно взятой стране выходом из тупика станет интеграция в мировую структуру. Как и в случае с марксизмом, эта интеграция примет в россии формы самобытного изживания схем индустриального общества потребления.