ЮРИДИЧЕСКИЕ ОБЗОРЫ

Беседовал дмитрий быков.

- У меня сегодня день рождения - таковы были первые слова лимонова на свободе. А вовсе не шутка, растиражированная уже всей прессой, - о том, что в колонии розы цветут, а здесь, на воле, так серо и неприглядно. Еще бы не серо: сразу за исправительным учреждением n 13 города энгельса - сараи, скотный двор, пустырь с чахлой травкой... Не получилось даже открыть шампанское, отличное, кстати, привезенное корреспондентом ren tv дмитрием старостиным, штатовским сидельцем, автором книги "американский гулаг". "Здесь пить нельзя!" - закричали офицеры, сопровождавшие лимонова за пределы колонии, и новорожденный успел сделать из пластикового стакана единственный глоток. Тут же адвокат андрей мишин открыл дверцу своей машины, лимонов исчез в ней, а небольшая толпа нацболов и журналистов пошла к арендованной на городском вокзале "газели". Было десять часов утра. Так началась шестая жизнь эдуарда лимонова.

Он описал предыдущие пять с исчерпывающей полнотой, ничего не оставив будущим биографам: первые двадцать лет - подросток савенко, "молодой негодяй", харьковский пролетарий, непременный участник молодой воровской компании, страстный читатель хлебникова и блока. Во второй инкарнации - московский авангардный поэт. В третьей жизни - эмигрантский писатель, по преимуществу романист, сначала безвестный, потом знаменитый, друг и любимец американских авангардистов и парижских интеллектуалов. В четвертой - основатель национал-большевистской партии, политический маргинал, резко порвавший с литературным истеблишментом и насоливший политическому; автор лучших русских рассказов и очерков, которые именно из-за его политического имиджа и не были толком прочитаны. Тогда образ героя был не востребован - торжествовали либеральные представления, все героическое подвергалось осмеянию, будь то героизм государственника или диссидента. Пятое обличье лимонова - политзаключенный. Это был, пожалуй, самый непредсказуемый поворот - хоть многим и казалось, что он глубоко логичен и что жизнь сама пишет за него: обязательно надо было лимонову делом доказать, что и сам он не картонный, и партия у него не игрушечная...

И он - доказал. И остроумцы попритихли. И если господь в самом деле его избрал, чтобы рассказать нам сначала о нравах городского дна в харькове, потом о том дне в нью-йорке, а потом о самой сильной любви, о ее кровавых сгустках и шрамах, - то сейчас он вообще гениально им распорядился: дал лимонову победить - и не умереть. Выйти через два года и два месяца из настоящего ада, которым осталась в россии тюрьма, и рассказать об этом, и не потерять лица.

Что дальше будет - не знает никто, в том числе и сам лимонов.

А только тот автор, который им, лимоновым, пишет.

- Я хочу начать с вопроса, с которого, наверное, начинать не следовало бы. Но это важно. Виктор ерофеев на "основном инстинкте" говорил, что есть свидетели, будто бы видевшие вас в сербии стреляющим по безоружным людям. И другой писатель, известный правозащитник, говорил мне, что вы якобы в сербии стреляли по пленным и есть такая пленка. И только это мешает ему в полный голос вас защищать.

- Вы могли этому поверить?!

- я не верил и говорил об этом. Просто хочу, чтобы вы знали: тут много было разного, пока вы сидели.

- Я расскажу вам про эту сербскую пленку. Есть фильм би-би-си, где я встречаюсь с караджичем и стреляю из пулемета на стрельбище. Все, больше никаких фактов насчет моей стрельбы в сербии нет. Я никогда не стрелял по безоружным. Я никогда не расстреливал пленных. Я хочу, чтобы вы написали это. Что касается ерофеева... Не думаю, что здесь была какая-то злонамеренность. Думаю, что здесь была зависть писателя без биографии - к писателю с биографией, со страстями. Вообще я не рассчитывал ни на чью поддержку и был приятно удивлен, что, оказывается, в россии есть гражданское общество. Что люди действительно защищали меня. Например, когда в колонию приехал приставкин (вместе с ландо, председателем саратовского комитета по правам человека) и меня спросили, хочу ли я с ним увидеться, - я ответил, что не хочу. В первые дни после моего ареста он в одном интервью сказал, что лимонов там и должен находиться, где он сейчас. Но он настоял на встрече, и я согласился. Мы говорили наедине. Тогда он и сказал мне, что будет предпринимать все усилия для моего освобождения. Сказал даже: "вы сейчас выше меня, вы в робе"... Наверное, та его реплика два года назад была вызвана какой-то необходимостью. Может быть, надо было, чтобы он так сказал. Не знаю.

- Вы допускаете, что последовал какой-то сигнал сверху насчет вашего освобождения?

- допускаю, потому что без этого сигнала мало что делается.

- Ваш арест был все-таки местью за книгу о быкове - или за вашу собственную политическую деятельность?

- нет, думаю, меня хотели наказать за организацию организации. Хотели продемонстрировать, что говорить и писать пока еще можно, а создавать партию - нельзя. Возможно, имели в виду запугать кого-то, сделать жупел...

- Что вы намерены делать сейчас?

- заниматься политикой. Писать - только если это будет нужно для денег. Для издания газеты, например.

- Нбп будет зарегистрирована, как по-вашему?

- я хочу на это надеяться. Но вообще одна из наших ближайших целей - борьба против института регистрации как такового. Если партия создана - все, она уже заявила о себе. Почему кто-то в избиркоме имеет право решать, быть ей или не быть? это люди должны решать, голосуя.

- Как я понимаю, лозунг "сталин, берия, гулаг" уже неактуален?

- он давно уже неактуален. Власть меняет свои лозунги постоянно - почему же оппозиция не должна менять свои? я в чем-то пересмотрел свое отношение к советской эпохе, и тоже задолго до тюрьмы. Я ее идеализировал, это было понятно - то, что происходило вокруг, выглядело слишком отвратительно. На самом деле большевистская революция не была доведена до конца, и сталин вернул россию в девятнадцатый век. Ко временам всевластия государственного монстра, всегда давившего тут все живое. Моего отношения к ленину это не меняет.

- Вы собирались книгу писать о ленине?

- да, и со временем, может быть, напишу. Вообще в "священных монстрах" все главное уже сказано. Я больше всего не люблю иронии. На одной тотальной иронии нельзя построить ничего великого, на релятивизме далеко не уедешь. В россии сейчас к героическому относятся с насмешкой, потому что так проще. Так оправдывается собственное животное состояние. Я рад, что гергиев поставил, говорят, всю тетралогию вагнера. Я хочу это посмотреть. Вагнер - явление титаническое. И ленин тоже. Ему почти удался великий проект...

- Выскользнувший у него из рук.

- Почему? он сделал, что хотел. Всякая революция рано или поздно перерождается, тогда нужно снова все перетрясать... Я много читал в тюрьме ленинские письма, ведь у нас им толком не занимались. Наворочены горы вранья. Печатали их, и сами не понимали, что печатают. Например, он пишет арманд: непременно почитайте "аванти", очень интересная газета, в особенности до четырнадцатого года... И не помнят, что до четырнадцатого года ее редактировал муссолини, впоследствии ушедший в "попполо д'италиа".

- Как, по-вашему, нбп остается партией городских окраин или становится постепенно партией молодой интеллигенции?

- а никогда не знаешь, где вдруг найдешь потрясающий человеческий материал. Например, нина силина, которая уж к нашему-то делу вообще не имела никакого отношения, была пристегнута к нему по глупости и подлости: она просто приехала в саратов со своим парнем и, когда якобы совершалась вся эта сделка с оружием, находилась в квартире, вот все ее преступление. Я не говорю о том, что сам тут ни при чем, что не отдавал никаких приказаний покупать оружие, не готовил переворота - я взрослый мужик, сложившийся человек, я был им нужен зачем-то. Может, чтобы партию разгромить, может, чтобы все заткнулись... Но силина зачем им была нужна, девчонке двадцать четыре года?! и держалась она так, что ее зауважали даже конвойные менты. Она заработала в тюрьме болезнь позвоночника, не могла ходить, а ее гнали на прогулку. Прапор стал на нее орать. Она ему: "пуговичку верхнюю застегните, пожалуйста, товарищ прапорщик!". Ее за это в карцер. В карцере - четыре женщины и одна кровать, откидывающаяся только на ночь. Чтобы не сидели на полу, его заливают хлоркой; высохнет - и опять. Она сожгла себе верхние дыхательные пути. И все равно на суде, улыбаясь, говорила: "когда будет революция, мы всех вас повесим!". Вот откуда берутся такие девочки? она уже в заключении выдвинула себя в городской совет коврова, откуда она родом, и ее выбрали. Семья у нее самая простая, страшная, отец у нее на глазах застрелил брата-алкоголика. Я никогда, ни в одной стране, ни в одном поколении не видел таких людей. Только, может, в эсеровской партии такие были... Но у эсеров не было настоящего лидера, и они проиграли. Силина должна выйти 24 июля, она сейчас в мордовии, в потьме. Нашему следователю, мишину, я однажды, не сдержавшись, сказал наедине: когда дело касается меня, я еще могу вас как-то... Не то чтобы оправдать, но понять. Но девочку, девчонку за что вы мучаете? чего вы добиваетесь на самом деле? "а не надо было втягивать", - потупившись, сказал он. Кого я втягивал? все взрослые, половозрелые люди... Вообще со времен синявского - я часто вспоминал то, что он написал о тюрьме и лагере, все это очень точно - изменилось по-настоящему одно: раньше такие дела хоть умели штопать. Теперь и этот навык утрачен, ни о правдоподобии, ни о связности никто не заботится. Все-таки легче иметь дело с профессиональным палачом, а у дилетанта и гильотина тупая, и по шее нож никак попасть не может, все бьет по затылку, там каша уже...

- К вопросу о вашем аресте: говорят, что александр бурыгин, ваш соратник, умер не своей смертью...

- С бурыгиным все странно. Он, по-видимому, был им нужен как ключевой свидетель. Он служил в казахстане, на границе, - значит, мог инициировать переворот, так они рассуждали. Им нужно было дело о терроризме. Бурыгин вышел на улицу покурить, а вернулся со сломанным носом и вмятиной на черепе, которую видели все, кто был на похоронах. Вероятно, от него хотели что-то на меня получить, но переусердствовали - ночью у него случился сердечный приступ. Он был нестарый еще человек и никогда сердцем не болел.

- Вам очень трудно было в лефортове настроиться на то, чтобы писать?

- мне никогда это не было трудно. В лефортове это была для меня форма побега. Сел к столу - и убежал. Мне выдали лампу - старую, зеленую, военную, я еще спросил: что, блюхер небось под такой показания подписывал? провод весь в паутине... Выводили в одиночную камеру - обычно после обеда, - и я писал; они потом сами привыкли и спрашивали: работать сегодня пойдете? вообще в лефортове отношение было уважительное: на подъеме стучали - "вставайте, пожалуйста"... Тюрьма - мистическое место, там многое открывается. Резко меняется темп жизни, и начинают открываться новые взгляды, картины... Совершенно метафизическое пространство, очень странное. Человеку после тридцати, если он уже сформировался и не сломается, этот опыт многое может дать. Но так, чтобы не слишком долго. У нас дают сроки невообразимые, принятые, наверное, только в американском правосудии - но там есть система прощения, можно выйти раньше, а у нас всеми силами стараются человека не отпустить даже по удо... Я по себе почувствовал, что откровения становятся реже, - я уже привык к этому ритму, вошел в него. И надо было сменить его снова, что, к счастью, и произошло. В колонии я писать бы не смог - там себе не принадлежишь ни секунды. Очень строго, весь день заполнен, все время маршировка, личного времени нет вообще.

- Вас освободили от работ?

- да, я не ходил на промзону, потому что был уже пенсионером. Только один раз, когда приехал приставкин, меня попробовали отправить на промку - но тут я бригадиру возразил, не то б и встретиться ему со мной не дали. Работы сейчас меньше, чем было, производство почти стоит, но дают, например, задание изготовить за смену тридцать футляров для электросчетчиков. А тридцать сделать невозможно, надо их все время полировать, зашкуривать - мне ребята показывали кровавые мозоли. Не сделаешь норму - взыскание. Взыскание вообще можно получить за все, за любую мелочь, - а это уже отказ от удо, если кто-то рискнет на него подать, лишение льгот и прочие неприятности.

- Телевизор у вас в камере был?

- да, был, и постоянно приходилось терпеть, когда он слишком громко орал. А что делать? тюрьма учит терпимости: тут каждый такой же, как ты, все равны, всем приходится терпеть друг друга. И смотрели по этому телевизору немыслимую ерунду: какие-то концерты, какую-то "тату"... Со мной сидел саня, парень замечательный и странный, - случаются иногда вдруг такие типы, в том числе на упомянутых вами рабочих окраинах: он очень простой малый, из саратовского района "кварталы", с ударением на последнем слоге, так называются рабочие кварталы, куда даже автобус не ходит - только местная шпана выясняет свои напряженные отношения... Ну куда ему деваться оттуда? он сам мне говорил, что после отсидки, скорее всего, сядет опять. Попал он за разбой. В тюрьме быстро растолстел, приобрел необыкновенно хитрый, круглый вид - и больше всего поражала меня его речь. Иногда в ней мелькало, например, слово "восхитительный". Это был у него самый большой комплимент. Очень умный парень - я и спрашивал его: санек, как ты можешь это смотреть? он отвечал: "вот они поют себе и не знают, что я их вижу"...

- Вам пришлось, насколько я знаю, посидеть и с двумя крупными саратовскими чиновниками.

- Да, обоих в камере звали "дядя юра". Оба действительно юрии, один - бывший министр культуры области, типичный лабух, ресторанный музыкант, попавшийся на взятке, что-то смешное, три тысячи долларов и четырнадцать тысяч рублей... Второй - племянник губернатора аяцкова, вице-губернатор моисеев. Этот произвел на меня большее и лучшее впечатление, чем министр культуры, хотя просидел только десять дней, почти сразу вышел. Он отважно посылал надзирателей, чего я не делал никогда. Попал он по смешному делу - у аяцкова с прокурором области трения, так вот моисеев был избран оружием возмездия. Он когда-то давно, еще в бытность председателем колхоза, вместе с приятелем поймал на поле человека, воровавшего морковку, и сильно его побил. Кажется, голову покалечил. Тогда дело закрыли, а сейчас возбудили, и его прямо на допросе арестовали, чтобы тут же выпустить. Ему успели принести страшное количество еды - в камере на полу буквально гнили груши, мясные копчености, балыки... Помню, я впервые за долгое время съел осетрину.

Санек, кстати, ее не оценил, а мне очень понравилась. И после ухода дяди юры эти килограммы еды долго еще не могли доесть, а отдать их в соседнюю камеру нам не разрешали - так все и лежало, пока не начало гнить и невообразимо вонять.

- Интересно, вы следили в тюрьме за делом буданова?

- я за ним следил еще и до тюрьмы, незадолго до ареста ездил в ростов, и там мне о нем много рассказывали. У меня нет к нему особого сочувствия, конечно. Их в деревне было четыре брата, все бешеные, такие же, как он. Он нашел в армии применение этому своему бешенству. Я, конечно, не снимаю ответственности и с тех, кто его довел, и с тех, кто каждый день в чечне совершает такое же не попадаясь. Но и его не оправдываю. Зверство.

- А разве ваш полковник костенко, которого вы назвали псом войны, не той же породы?

- нет, конечно. Костенко был настоящим хозяином в бендерах, он не зверствовал без нужды, не насиловал и не похищал людей, не бил своих солдат. У него были понятия о справедливости. Отчасти, я думаю, костенко напоминал че гевару, знал об этом и творил свой миф - например, подруга таня прямо взята из биографии че.

- Насколько я знаю, по чеченской войне ваша позиция тоже претерпела некие изменения...

- Никаких изменений, мы поддерживали первую войну и сразу осудили вторую. Чечня превращена сегодня в регион, непригодный, невозможный для жизни. Рана эта никогда не затянется, выжженная земля всегда будет стоять между чеченцами и русскими. То, что там сейчас происходит, войной уже называть нельзя. Чеченцы ненавидят русских и хотят независимости - ее надо дать.

- Интересно, вас можно назвать государственником?

- нет. Любое сильное государство рано или поздно начинает террор. На свете нет ничего важнее свободы, а в сегодняшней россии свободы еще меньше, чем было в девяносто втором. Человек унижен, у него все отнято, теперь он и сказать об этом не может.

- Вы связываете это ужесточение с путиным?

- путин, любой другой - какая разница? это возвращение к русской традиции, традиции адата (родоплеменных отношений, включающих кровную месть. - Ред.), К архаическому государству, к постоянному насилию над людьми. Патриотизм измеряется именно мерой этого насилия. С этим надо кончать. Это какое-то государственное садо-мазо, когда чем больше топчут - тем лучше. Россия давно должна сломать собственное государство, потому что оно мешает ей двигаться вперед. Дышать мешает. Я вообще не думаю, что такой огромной страной может управлять один человек - неважно, как его зовут.

- О чем ваша последняя, еще не опубликованная книга?

- это, кажется, первая моя книга, в которой нет ничего обо мне. Она называется "тюремные истории". Там истории людей, с которыми я встречался и говорил. Например, цыганков, руководитель банды "чайки". Человек еще молодой, лет тридцати с небольшим, с высшим образованием - юрист. Он сам никого не убивал, организовывал только. Очень интересно с ним было поговорить о боге... Я никого не оправдываю и не сужу, я просто говорю, что видел интересных и трагических людей. Таких же людей, как все, обычных. Надо помнить, что любой может попасть в тюрьму и подвергнуться пыткам, которые при дознании стали повсеместной практикой, обычным делом. "Ласточка", дыба, пропускание электрического тока через наручники... Это может случиться с любым. Помните, что выжить в тюрьме можно. Не надо только оговаривать себя - ни при каких обстоятельствах. Обещанных поблажек вам не дадут, а сломают навеки.

- Вы читали в тюрьме что-нибудь из новой литературы?

- у меня с собой была одна книга, которую можно читать вечно, - "империя" фоменко и носовского. Она дает воображению замечательный толчок, можно бесконечно представлять все, о чем там написано. Там много ерунды, конечно. Но много и того, к чему вплотную подошел гумилев. Просто у него духу не хватило поставить под сомнение хронологию как таковую. А морозов, сидя в шлиссельбурге, додумался до этого, и фоменко с носовским развили. Это совпало с моими собственными догадками. Мне, например, нравится думать, что христос не так далеко от нас, что его распяли только тысячу лет назад. Это не значит, что я христианин. Просто так все становится ближе. И когда я был в риме, я тоже чувствовал, что все было совсем недавно...

- Что вы сделали прежде всего, очутившись на свободе? был час, когда вы оторвались от журналистов и нацболов и исчезли вместе с адвокатами...

- Позвонил матери. Сказал, что хорошо себя чувствую и даже загорел. Родители дожили, молодцы. Они у меня люди старого закала... Выкупался в волге.

- Настя вас ждет в москве?