ЮРИДИЧЕСКИЕ ОБЗОРЫ

Народное мнение и привычки живее всего проявляются в общественном транспорте: "дачи понастроили, народ обокрали, россию продали..." - "Мне бы, - охотно присоединяется вполне дружелюбного вида мужчина лет сорока, - мне бы автомат: я бы всех - через одного!" издалека отзывается всеобщим согласным мнением невидимый гражданин: "обобрали, а нам шиш..." Про шиш все дружно одобряют, игнорируя очевидное: - воры, стало быть, тем нехороши, что с нами не поделились.

Поезд - тоже вполне общественный транспорт. И беседы в нем развиваются в том же ключе, и по своим надобностям едут все те же российские пассажиры и граждане. Однако "плацкарт" - бывший третий класс, вагоны для малоимущих - насквозь пропах вареными окорочками и копченой колбасой, употребляемыми сверх всякой разумной меры, что никак не согласовывается с нашим собственным представлением о себе как о всерьез голодающем народе.

Я возвращалась из вологды в челябинск. В перми ко мне присоединилась семья из трех поколений: внук по малолетству был пока еще худ и подвижен, дочь - красивая была бы девица, если б умела не есть, - не могла разойтись с матерью ни в купе, ни в тамбуре, их животы взаимно застревали друг в друге.

За вечер мимо купе трижды проследовала ресторанная тележка, и попутчицами трижды с нее наголо сбривались сладости, орехи и все сорта лимонада. Семья, обремененная безразмерными баулами, все пыталась незаметно задвинуть куда-нибудь отчаянно мяукающую коробку. Я попросила, чтобы мяукающее милосердно распаковали, пообещав, что распакованное буду пасти, как собственного ребенка. В ответ тут же, прорвавшись через семь рядов веревок, на моей шее повисла удрученная персидская кошка невероятной красоты.

Неповинной красавице весь вечер в горло ввинчивали копченую колбасу, кошка сопротивлялась и тихо икала от ужаса. Когда хозяйки, пытаясь напоить перепуганное животное, искренне совали под широкоусую морду стакан с "пепси", культурная аристократка тихо стонала, страдая без насущного тазика с песком, но терпела до конца пути. От "пепси" и колбасы здравомыслящее животное спасалось под моей подушкой. Углаживая нервно вздрагивающую наволочку, я решилась спросить: "переезжаете, наверное?" - "у родни были.

Бабка плоха, дежурили. А кошка - ихняя, сестра разводит, у нее еще три взрослые остались, да котят две пары, а эта, говорит, чемпионка. Как думаете, тыщи три, поди, стоит?" - "что, финансовые проблемы?" - пожалела я кошку. - "О-оо! - согласно, доедая третий килограмм фисташек, закивали мне обе женщины. - На дорогу потратились, так сестра с нами турецкими кофтами рассчиталась, а кошку - на карманные расходы..." - "А бабка-то чья?" - "дак мать моя", - пожаловалась старшая.

Утомленно жующие женщины всерьез полагали себя нуждающимися, и их пермская родня считала так же, и, помилосердствовав христа ради, подала на бедность по всем православным правилам - не деньгами, а натуральным продуктом - чемпионкой голубых кровей, которой я из-за отсутствия трех тысяч на карманные расходы ничем не могла уже помочь. А ведь приезжали-то к родной матери и бабке, и видели живой в последний, может быть, раз, но это даже и не маячило, ибо - нематериально, не кофточки и не жратва, а так - иллюзия устаревшая, досада, которую пусть хоть кошкой компенсируют...

Нищета - произошло от слов ничто, ничего - крайняя бедность, убожество, скудость, нужда, недостаток (владимир даль, "толковый словарь").

В основе этого понятия лежит, видимо, не только ситуация, когда человеку физически нечего есть и негде жить, но и комплекс неполноценности, возросший от нехватки необходимого или - желаемого. Но чтобы что-то в себе понять, легче начать с очевидного - с пищи. Если, несмотря на дурные времена, посмотреть на наше с вами физическое состояние непредвзято, учитывая, что и вологда, и челябинск, и пермь вовсе не норильск и не шахтерские поселки, то картина никого физически сломить не может. Несмотря на тотальное оскорбление каждого гражданина государством, горожане в массе своей выглядят неплохо, одеты более чем прилично, и при всей весьма мрачной реальности нас с вами тем не менее ветром от столба к столбу не мотает, вещевые рынки переполнены желающими купить-продать, и торгуют там, прямо скажем, не хлебом черным и не лаптями. А у людей старше пятидесяти вполне достает энергии с полной самоотдачей публично проклинать свою горькую, холодно-голодную жизнь. Жители крупных городов привыкли даже к сомнительным нищим, откровенно недовольным подаянием в виде простого хлеба; малолетки около ларьков клянчат вовсе не на пропитание, а на спиртное и курево, на мороженое в лучшем случае; южные морозостойкие беженцы не удовлетворятся отданным со стола яблоком, они хотят денег, а их навязчивые детишки готовы снять и вынести с пролетарской вешалки все зонтики и полушубки, отчего не всякий нынешний пролетарий обеднеет. Сторона зазеркалья, где все наоборот, главное - ничтожно, второстепенное - главенствует, человек отторгает реальность и упивается бедой, которую яростно преувеличивает. Беда, видимо, есть на самом деле, но - не та и не там.

Весьма пожилая женщина, отпахавшая на металлургическом комбинате от и до нелегкую жизнь, вышла, получив свою рядовую пенсию, из собеса, ей в этот день предстояло еще обслужить с полдюжины капризных старцев, разнося кефир и странствуя по городским аптекам в поисках заказанных ей лекарств. Добрая треть подопечных была ей, тоже пенсионерке, ровней по возрасту и пережитым трудностям. А какой-то встречный болван, не выдержав на своем пути мягкого и спокойного лица, недобро поинтересовался: "пенсия-то маленькая, а, мать?

концы не сводишь?" - "отчего ж, - отвечает мать, - и себе хватает, и внукам". - "Да ведь все равно жить тебе тошно, потому что помирать скоро!" - аргументирует сынок. - "Да хорошо, сын, живу, оттого на мир мне злобиться некогда".

Два человека - две позиции. В одном война, в другой - мир. Одному - икра мелкая, у другого - к хлебу почтение. Эта женщина, ныне уже покойная, срок свой жила без страха перед жизнью, никого не гневя и не проклиная; девчонкой выбегала с кружкой молока вместе с другими несытыми деревенскими бабами навстречу колонне пленных немцев, и под ноги женщинам стреляла русская охрана; и когда по комсомольской путевке вместо целины приехала из родимого теплого крыма на уральский металлургический завод с мужем и одним на двоих деревянным чемоданом поднимать отработанные после войны цеха, вряд ли думала, что по нынешним временам статус ее был бы самый неимущий, впору подаяния требовать... Была б жива, сказала бы без зла и спокойно: "коли кто изнутри гол, так и полцарства не в радость..." Через полгода вокруг ее могилы соберется семья: трое внуков, два зятя, три дочери. Одна - металлург, вторая - строитель, третья - писатель. И вспомнят, как на последнем своем дне рождения, пересчитав материнским взглядом всех у праздничного стола семейно присутствующих, вдруг весело сказала: "отец, приехали сюда с одним чемоданом, а глянь, сколько всего у нас получилось!" наша с вами психология упорно начинается и заканчивается желудком. Если он пуст всерьез, если голод - не преувеличение, не спекуляция и не игра, то и говорить не о чем: беседа станет возможной только тогда, когда в желудке покоится жизненно необходимый минимум пропитания. Но минимум этот каждый устанавливает себе сам, слишком часто отвергая здравый смысл. Слишком часто мы начинаем нетерпеливо сравнивать свой съеденный кусок с соседским сомнительным "мерседесом". Восточные мудрецы полагали, что человеку для полноценной жизни нужно в день ровно столько пищи, сколько уместится в его двух ладонях. На этой диете мудрецы жили долго, при жизни успевали узреть бога, к ним не стыдились обращаться за советом, потому что знали, что совет будет разумен и посилен. Люди доверяли своим мудрецам, потому что видели в них чувство меры. Питаясь из двух горстей, родились уравновешенные и работоспособные нации индии, японии и китая, достигшие к сегодняшнему дню экономических чудес. На добровольном самоограничении выросли ганди и серафим саровский и хотя бы из школьной программы еще не забытый нами лев толстой. Не хотим мы с вами быть ни ганди, ни толстым, но неужели это означает, что мы втайне жаждем стать новыми русскими, от которых, как у той кошки, ставшей двум желудкам эквивалентом, бунтует у кого-то здравый смысл?

и если представить на миг, что всем нам вдруг возвратили долги и даже проиндексировали наши заработки и сбережения и мы с вами вернули себе свое законное гражданское право быть сытыми, то неужели шоколад и килограммы фисташек будут и впредь гастрономическими воротами нашего рая? и может ли быть, чтобы зависть к соседу и стремление съесть столько, сколько может он, - а лучше бы больше! - нам заменило собой весь божий мир?