ЮРИДИЧЕСКИЕ ОБЗОРЫ

Равняющая себя с сотворителем.

Анатолий курчаткин.

"Держава - 1. Независимое государство, ведущее самостоятельную политику. 2. Верховная власть; владычество...".

"ДЕржавный - 1. Обладающий верховной властью, владетельный, царственный. 2. Величественный, могучий, сильный".

Словарь русского языка в 4 томах.

Академии наук ссср, 1981-1984 гг.

"Державность" - форма и способ отправления власти (формулировка автора).

Есть только "подданные".

Для многих слова "государство" и "держава" - полные синонимы. То есть абсолютно взаимозаменяемы, и хочешь - употребляй одно, хочешь - другое.

На самом же деле области совпадения смыслов, стоящих за этими двумя словами, отнюдь не перекрывают друг друга. Есть ведь государства-сателлиты, а есть вроде бы независимые, но которые в своей политике все время оглядываются на другие, более могущественные. Такие державой никак не назовешь.

Однако же для современного российского общественного сознания слово "держава" имеет и более глубокий смысл, чем тот, что указывается в словарях. Можно даже сказать - в известной мере сакральный. Современное ощущение "державы" - это целый комплекс политико-идеологических идей, это целая философия, разве что еще недостаточно четко прописанная в слове. Хотя именно слово и выдает всю ту смысловую бездну, что стоит за "державой". Вернее, выбор слова. Нет никакой случайности в том, что "патриотическому" лагерю так нравится произносить "держава", "державный", "державность", а от слов "гражданин", "гражданский", "гражданственность" их язык бежит как черт от ладана. Слово же "государство" если и произносят, то непременно с добавлением "российское". Как бы рождая таким сочетанием иное понятие, отличное от понятия "государство", тождественное "державе".

Оно и в самом деле. "Государство" не тянет за собой каких-то иных смыслов, кроме тех, что заключены в самом его понятии. Безусловно, государство может быть и тоталитарным, и имперским, и свободным, и несвободным - но все это уже в добавление к основному слову, в разъяснение его; а в чистом своем звучании "государство" предполагает и наличие гражданского общества, и взаимоответственность под сенью закона отдельных личностей и государственных институтов.

"Держава" же понятия "гражданское общество" не знает. Оно ей даже поперек горла, чуждо и враждебно. И точно так же не существуют для нее "граждане". Для нее есть только "подданные".

В режиме иностранной оккупации.

Конечно, соблазнительно произвести слово "подданный" от слова "дань", то есть "ходящий под данью", "платящий дань". Тогда бы "подданный" значило практически то же, что "налогоплательщик".

Однако же "подданный", пришедшее в русский язык через польский, является калькой латинского "subditus", что на языке первоисточника значит "подложенный", "подставленный". Этимология "подданного" обнажает взаимоотношения державы и тех, кто живет в ней, до скелетной голизны: держава вверху, со всею своей мощью и силой, непререкаемая, абсолютная, равная сотворителю, а человеческая личность - вся под ней, придавленная ее гнетом с такой силой, с какой державе на нынешний момент требуется.

По сути своей державность как тип власти ничем не отличается от режима иностранной оккупации. Беспощадное насилие по отношению ко всему, что оказывается вне рамок - случайно или не случайно, - ставка на уничтожение всякого, выступившего за эти рамки, - равно преступника и жертвы - вот то общее в отношении народонаселения, что уравнивает державность и оккупационный режим. Народ рассматривается не как сообщество граждан, а как некая муравьиная куча, готовая в любой момент странным образом обернуться врагом державы. Врага же, как известно, не жалко и в определенных обстоятельствах нужно уничтожать.

Не говоря сейчас о вине кпсс, до'лжно сказать, что власть в россии в принципе всегда относилась к народу как к врагу. И в xix веке, и в xviii, и в xv. Стоит лишь вспомнить жуткий поход ивана грозного на новгород, когда по подозрению в недостаточной верности власти была перерезана добрая половина населения города. Это наша историческая судьба. Это наше историческое несчастье. Потому что русская государственность складывалась именно как государственность оккупационного типа. Что такое все эти знаменитые походы наших князей за данью, известные нам по летописям? назвав вещи своими именами, увидим: карательные экспедиции чужаков-варягов, дружины которых общались, наверное, с местным населением через толмачей. Жестокие, сопровождавшиеся порками, убийствами, публичными казнями экспедиции, где сила утверждала свое право на власть самым грубым, самым мерзейшим образом. А потом та же ситуация с золотоордынским владычеством, а после - возрождение московии, перенявшей в своих отношениях с народонаселением все "лучшие" образцы предыдущей оккупационной политики варягов и золотоордынцев.

Убийственное обнадеживающее признание.

Горбачевская перестройка начиная с 1988 года шла под знаком вышелушивания государства из державных одежд и прорыва к гражданскому обществу, где бы во главе угла стояли "общечеловеческие ценности", а не "классовые" и бал в отношениях государства и народонаселения правил бы юридический закон, а не закон партийно-кланового насилия. Казалось, ельцинские баррикады августа 91-го - продолжение этого самого вышелушивания: через рывок, через бросок - мощным, гигантским прыжком.

Оказалось - назад, к "державе".

Не "государство" - "держава" осуществила приватизацию, в ходе которой собственниками стала все та же бывшая партхозноменклатура, пропустив в свои ряды прослойку близких себе по духу "новых русских".

Не "государство" - "держава" развязала противостояние исполнительной и законодательной властных ветвей, которое закончилось октябрем 93-го. И уж конечно, "держава" расстреливала в том октябре белый дом из танков.

"Держава" решила восстанавливать конституционный порядок в чечне. "Державе" было наплевать, что она убьет, лишит крова, пустит по миру, обездолит тысячи и тысячи людей, которые не нарушали никакого конституционного порядка. Ей важна была собственная обида, отмщение за собственную уязвленность, люди же для нее были всего лишь "подданными".

"Держава" пошла на штурм захваченной террористами больницы в буденновске с полутора тысячами заложников, потому как опять же собственные амбиции были для нее много выше на шкале ее ценностей, чем обычная жизнь "подданных".

Но тогда же, во время этой буденновской истории, в 95-м году, произошло одно в высшей степени значительное событие. Когда военная махина державы после первой, неудачной попытки штурма уже готова была в назидание всем "подданным" сотворить кровавую лепешку из всех, кто был в больнице, и террористов, и их заложников, она неожиданно была остановлена. Под прицелом десятков телекамер на глазах всего мира "держава" обернулась "государством". Превратив несчастных заложников из "подданных" в "налогоплательщиков". Иначе говоря, в граждан, целости и благополучию которых и призвано служить образование, называющееся государством. Примечательно, что бывший тогда главой правительства виктор черномырдин в одном из своих выступлений вскоре после освобождения заложников и сохранения им жизней ценой "унижения" державы (пришлось выпустить чеченских боевиков из западни, дать им уйти) признался, что едва ли не впервые в истории россии жизнь человека, интересы отдельной личности были поставлены выше интересов государства.

Убийственное признание! оно свидетельствует, что российская власть всегда прекрасно осознавала и осознает свою "державную" сущность. И следует ей осознанно.

Но вместе с тем это и весьма обнадеживающее признание. Оно показало, что короткая эпоха "общечеловеческих ценностей" не прошла даром для российской власти. Оставила в ее сознании след, который оказал свое благотворное влияние.

Хотя, надо сказать, утешения те буденновские дни принесли много меньше, чем огорчений и опасений. Не знаю, как на кого, а на меня сильнейшее, оглушающее впечатление произвели показанные по тв вскоре после всех событий в буденновске раненые сотрудники "альфы", лежавшие в госпитале. Все как один они были уверены, что штурм нужно было продолжать, а не идти на переговоры, и все как один признавали при этом, что потери среди заложников были бы, продолжайся штурм, неисчислимы. Их профессиональная уязвленность понятна и объяснима, она подогревалась собственным невезением в бою и навечной утратой друзей, но - невинные люди! заложники! их жизни! ведь они, в отличие от этих прекрасных, красивых ребят, отнюдь не выбирали себе профессию, где риск утраты жизни - составная часть этой профессии, ее необходимая часть, ведь они в той бойне, которая могла быть устроена, были пассивными, беспомощными баранами, их смерть явилась бы не осознанным выбором, а актом расплаты за уязвленные державные амбиции!

раненые "альфовцы" и сами были частным, персонифицированным выражением этих уязвленных державных амбиций. Эти державные амбиции были для них выше жизни людей, взятых в заложники. Выше их права на жизнь. Не гражданами, но подданными были "альфовцы", не гражданами, но подданными были заложники.

Тогда, в 95-м году, буденновск как прожектором высветил до дна наши души и показал, до чего глубоко укоренено это чувство "подданничества".

Не в отсутствии рынка несчастье россии, а в державном сознании. В державной ментальности. В державном чувстве жизни.

Державность и права человека несовместимы.

Остановленное, казалось, в те буденновские дни нарастание "державности" вновь со всей отчетливостью дало себя знать в течение последнего года. Глав правительства снимают неизвестно за что, без всякого объяснения причин народу. Уровень жизни некоторых слоев населения понизился в 3-4 раза, но никто и не думает реально повышать пенсии тем же пенсионерам или зарплату учителям.

Случайно ли это возобновившееся нарастание "державности"? или же случаен был буденновский эпизод, а то, что наблюдается сейчас, - это историческая закономерность, неумолимая логика исторического развития, наша судьба?

ответить на эти вопросы - ни в положительном, ни в отрицательном плане - пока невозможно. Одно можно сказать точно и наверняка: державность и права человека несовместимы. Права юридические, права экономические, права изначальные на жизнь, на кров, на продолжение рода. Державность как способ и форма отправления власти (как идеология, как законы) равняет себя с сотворителем, замещает собой его место, а потому и отнимает у человека и его естественные, и прочие права. Таким образом и превращая его из гражданина в подданного. У подданного же, как уже говорилось, остается, по сути, одно право: кряхтеть под тяжкой массой державы, держа ее, а когда ей понадобится - быть ею раздавленным.

Наши известные экономисты-реформаторы, в силу своей профессиональной "флюсовости" все сводящие к экономике, утверждают, что с восстановлением нормального, цивилизованного рынка все наши российские проблемы разрешатся сами собой. О важности восстановления такого рынка нечего и спорить. Не восстановив его, страна будет жить непомерно тяжелой жизнью. Но рынок - не панацея от всех проблем. Рынок - не лекарство, а лишь способ употребления лекарства.

Подлинное лекарство - укоренение в российской жизни иной, недержавной формы государственности. Лишь в этом случае россия перестанет быть страной-актинией, использующей людей, живущих на ее безмерных просторах, в качестве корма для поддержания самоцельного существования. И станет страной-лоном, назначение государства в которой - помогать людям жить, защищать их в опасности, заботиться об их благополучии.